Северянин Игорь

САМОДОВОЛЬНЫЙ И... ГЛУПЫЙ

В Англии говорят: «Проклятие бодрит, благословение расслабляет». Дифирамбы, доносящиеся со всех сторон, не только расслабляют, но и ослепляют. И даже оглупляют. К сожалению, это случилось и с Северяниным. Его самовлюбленность и самонадеянность росли вместе с его известностью:

Я, гений Игорь-Северянин,

Своей победой упоен:

Я повсеградно оэкранен!

Я повсесердно утвержден!

severjanin1Он и сам признавался: «Я - соловей: я без тенденций И без особой глубины...». Хорошо знавший его современник писал о нем: «Он вел себя несколько шаржировано, явно неестественно, и эта неестественность, как ему самому казалось, очень была ему к лицу... В присутствии поклонниц он любил перелистывать бесчисленные альбомы с наклеенными на картон рецензиями, заметками, статьями о нем и его творчестве, делал красивые «аристократические» жесты, говорил на иностранный манер, растягивая гласные, даже вздохи делал какие-то опереточные ... Развалившись лениво-томно на диване в позе пресыщенного падишаха, он с покровительственной снисходительной взирал на поклонниц, начинающих поэтесс и просто любых женщин...».

Он был мастер придумывать разные изящные словечки. Чего только не найдешь у него - и грезоторты, и ландолеты, и крылолеты... Всех любимых женщин он обязательно переименовывал на свой лад: Злата, Балькис, Августелла, Эльжюстина, Светолира, Кларетта, Эсклармонда... Эсклармонде - поэтессе Софье Шамардиной - он посвятил такие «фантастические» строки:

Я еду в среброспицной коляске Эсклармонды

По липовой аллее, упавшей на курорт,

И в солнышках зеленых лучат волособлонды

Злоспецной Эсклармонды шаплетку - фетроторт...

Даже сыну своему придумал странное имечко - Вакх (сумел убедить батюшку, что есть-таки в святцах такой мученик...).

Все эти вычурно-красивые слова, как и свою манерно-красивую реальность, в конце жизни он осудит и раскается: «Мешали мне моя строптивость и заносчивость юношеская, самовлюбленность глуповатая и какое-то общее скольжение по окружающему. В значительной степени это относится к женщинам».

НАЧАЛО - ЭТО ВСЕГДА ЖЕНЩИНА...

Первая публикация его стихов произошла благодаря женщине: «одна «добрая знакомая» моей «доброй знакомой», бывшая «доброй знакомой» редактора солдатского журнала «Досуг и дело», передала ему (генералу Зыкову) мое стихотворение «Гибель Рюрика», которое и было помещено 1-го февраля 1905 г. во втором номере этого журнала под моей фамилией...» Женщины составляли подавляющее большинство его читателей: на его концертах, как едко заметил Маяковский, очень редко можно было обнаружить более двух-трех мужчин во всем зале. На обложках своих книг он печатал часы приема поклонниц. И те неизменно приходили, одна за другой, а иногда по нескольку сразу. И обязательно с букетом цветов, которые приходилось потом отдавать «за спасибо» цветочным торговкам: у поэта (а жил он тогда в тесной каморке, за фанерной стеной которой находилась прачечная) от избытка ароматов - букетов и духов - начинала болеть голова.

Северянин не отличался красотой: худой, узкоплечий, большеголовый, с сильно вытянутым («ликерной рюмкой» - Маяковский) лицом. Но это не смущало поклонниц. Относительно продолжительных связей у него было, по его подсчетам, тринадцать. Сколько непродолжительных, по его же словам, - «учету не поддается». Он появлялся с ними на поэтических сборищах и, окруженный толпой восторженных дам, играл роль пресыщенного сердцееда. Пассий своих он именовал по номерам: «прошу любить и жаловать - моя 12-я...».

Однажды он влюбился в прекрасную рыжеволосую девушку (и тотчас же перекрестил ее на свой манер - была Евгения, стала Злата). Она жила в Гатчине, он - в Петербурге. Однажды, уподобив себя пилигриму, идущему к святым местам, он отправился с утра пешком к ней (на транспорт не было денег). Шел весь день. Его появление для Златы было полной неожиданностью. «Подвиг», о котором он ей сообщил, вызвал у нее слезы и смех, она принялась его кормить... «Неужели мы расстанемся когда-нибудь?» - спросила она. «Пока я жив, Злата, всегда буду с тобой», - ответил он.

По бесхарактерности, по молодости он не сдержал слова. На пути его встретилась искушенная соблазнительница, он не устоял и потерял Злату. Слезы и покаянное самоуничижение не могли исправить случившегося.

КТО НАДЕЕТСЯ НА ЛЮБОВНИЦУ, ТОТ ПОТЕРЯЕТ ЛЮБИМУЮ

Аналогичная ситуация повторится еще раз, уже в конце жизни, когда поэт решит оставить Фелиссу, верную подругу и жену, ради более красивой и молодой поклонницы - Веры Коренди...

И вновь он раскается. И начнет просить прощения у верной подруги:

Мой лучший друг, моя святая!

Не осуждай больных затей:

Ведь я рыдаю не рыдая,

Я человек не из людей!..

Не от тоски, не для забавы

Моя любовь полна огня:

Ты для меня дороже славы,

Ты - всё на свете для меня!

Я соберу тебе фиалок

И буду плакать об одном:

Не покидай меня - я жалок

В своём величии больном...

Но Фелисса измены не простит. В оккупированном немцами Таллине Вера Коренди, красивая, но нелюбимая им женщина, ухаживала за тяжелобольным поэтом, помогала, чем могла, приносила еду. Однажды она повстречала на улице офицера вермахта и в порыве чувств рассказала ему о бедственном положении Северянина, который погибал в нищете. Офицер оказался интеллигентным человеком, к тому же знакомым с русской литературой и искусством. До самой смерти Игорю Васильевичу три раза в день приносили хороший паек. Но было уже поздно. 20 декабря 1941 года Северянин скончался. На руках нелюбимой женщины...

В те времена, когда роились грезы

В сердцах людей, прозрачны и ясны,

Как хороши, как свежи были розы

Моей любви, и славы, и весны!..

Пришли лета, и всюду льются слезы,

Нет ни страны, ни тех, кто жил в стране.

Как хороши, как свежи ныне розы

Воспоминаний о минувшем дне!..

Но дни идут - уже стихают грозы,

Вернуться в дом Россия ищет троп.

Как хороши, как свежи будут розы,

Моей страной мне брошенные в гроб!..

 

Последних две строки выбиты на могильной плите поэта.

 

«ЧИТАЮ СВОИ СТИХИ КАМЫШАМ...»

Считать деньги поэты обыкновенно не умеют. Северянин так и не выбился из бедности, хотя всю жизнь приносил солидные барыши тем, кто устраивал его гастроли и издавал его книги. Он умел только слагать стихи, и еще - удить рыбу. И ничего больше. Мать поэта всегда потакала своему единственному и любимому сыну, не в силах отказать ему ни в чем. В результате он так и не обрел одного важного мужского свойства - умения брать на себя ответственность. Он привык жить за чужой счет - сначала на деньги родителей, затем на деньги дяди, после - за счет родителей жены...

Он спокойно воспринимал свою беспомощность. Хотя и жаловался поэтессе Ирине Одоевцевой: «Подумать страшно: я живу нахлебником у простого эстонца-мыйзника. Только оттого, что я женился на его дочери. Я для него не знаменитый поэт, а барин, дворянин, сын офицера. За это он меня и кормит. Ему лестно. А я ловлю рыбу. И читаю свои стихи речным камышам и водяным лилиям...»

Как следствие этой житейской непрактичности (Фелисса, супруга поэта, была такой же «попрыгуньей»), в конце жизни - уже не бедность, а настоящая нищета. Северянин, с одним только желанием получить хоть немного денег, ходил по дворам дач и предлагал хозяйкам свежий улов - полтора десятка окуньков. Стучался в гостиничные номера, где остановились соотечественники, - «не купите ли книгу Игоря Северянина с автографом?..»

«Что касается голода, - писал Северянин болгарскому поэту Савве Чукалову, - он часто за эти годы нам был знаком, и сейчас, например, когда я пишу Вам это письмо, мы уже вторую неделю питаемся исключительно картошкой с крупной (кристалликами) солью... Мы просто гибнем от людской суровости и бессердечия!..» Это - в худшие дни. А в лучшие - «питались картошкой с соленой салакой, запивая кипятком».

Один знакомый посоветовал Северянину устроиться куда-нибудь на службу. Однако такой совет его только обидит: «Всю жизнь я прожил свободным! И лучше мне в нищете погибнуть, чем своей свободы лишиться». Ему казалась кощунством сама только мысль о службе. Поэзия и канцелярия - несовместимы, в этом он был убежден.

СЕКРЕТ СЧАСТЛИВОЙ ЖИЗНИ

«Имя мое звучит повсюду, даже на перекрестках улиц. Нельзя сказать, чтобы это было очень приятно. Но что поделать: надо зарабатывать свой покой! Покой, заработанный шумом - какая ирония!..» - писал Северянин в письме к другу. Несмотря на постоянные суету, нужду и болезни, Северянин считал свою жизнь счастливой. Одни из самых безоблачных дней в его жизни - лето с Фелиссой на берегу эстонского озера Ульясте.

Они сняли комнату в новом сосновом доме. Утро начинали с того, что отплывали подальше от берега и удили рыбу. Тишина. Покой. Можно забыть вечную гонку за деньгами, шум городов, лицемерие людей. «Мы так неуместны, мы так невпопадны среди озверелых людей»... Вот как описывал Северянин Ульясте и окрестности:

«Извилистая тропинка вокруг прозрачного озера приводит Вас к янтарной бухте, на берегах которой так много морошки, клюквы и белых грибов. Мачтовые сосны оранжевееют при закате. Озеро зеркально, тишь невозмутима, безлюдье истовое. Вы видите, как у самого берега бродят в прозрачной влаге окуни, осторожно опускаете леску без удилища в воду перед самым носом рыбы, и она доверчиво клюет, и Вы вытягиваете ее, несколько озадаченную и смущенную. Лягушки, плавая, нежатся на спинках, смотря своими выкаченными глазами прямо на Вас, человека, не сознавая ужаса этой человечности, им чуждой: они так мало людей видят здесь...»

Что человеку для счастья надо? Некоторым - любви, здоровья, денег, удачи, известности... Другим - покоя и свободы. Третьим, таким, например, как Северянин, необходимо лишь научиться правильно воспринимать окружающую жизнь: «Во всем надо находить очарование, - ибо оно повсюду. Жить же не очаровываясь (хотя бы иллюзиями) поэт не может, человеку не рекомендуется». Может быть, в этом и есть секрет, если не счастливой, то, по крайней мере, радостной жизни?

НАМ ВСЕМ НЕ ХВАТАЕТ ПРАЗДНИКА...

Часто бывает, что мы запоминаем имена некоторых поэтов только из-за нескольких строчек, однажды запавших в наше сердце. Иногда мы забываем и сами строки, но помним чувство, что владело нами в те давние, печальные или светлые минуты нашей жизни. Игорь Северянин, вероятно, принадлежит к числу именно таких поэтов. Поэтов, которые запоминаются не умом, а сердцем.

Конечно же, как поэт Северянин - далеко не самый мудрый, не самый нравственный, не самый художественный... Эти «далеко не самый» можно было бы продолжать и дальше. Однако не только за это можно любить поэта и получать удовольствие от чтения его стихов. Есть милые вещицы и безделушки, которые созданы для того, чтобы приносить радость, создавать атмосферу праздника, дарить уют и душевный комфорт. Именно такие чувства остаются у нас после «поэз» Северянина.

Возможно, именно этим умением - превращать серое в светлое, тревожное в беспечное, привычное в торжественное, - он и нравился всем. А если не всем, то очень многим. И современникам, и сейчас живущим.

Когда ночами всё тихо-тихо,

Хочу веселья, хочу огней,

Чтоб было шумно, чтоб было лихо,

Чтоб свет от люстры гнал сонм теней!

Дворец безмолвен, дворец пустынен,

Беззвучно шепчет мне ряд легенд...

Их смысл болезнен, сюжет их длинен,

Как змеи чёрных ползучих лент...

А сердце плачет, а сердце страждет,

Вот-вот порвётся, того и ждёшь...

Вина, веселья, мелодий жаждет,

Но ночь замкнула, - где их найдёшь!

Сверкните, мысли! рассмейтесь, грёзы!

Пускайся, Муза, в экстазный пляс!

И что нам - призрак! и что - угрозы!

Искусство с нами, - и Бог за нас!..

Нам всегда не хватает праздника, чтобы почувствовать себя в полной мере счастливыми. И потому мы так любим тех, кто дарит его нам - пускай даже одну только его иллюзию. В этом отношении мы должны быть признательны Игорю Васильевичу Северянину - удивительному, оригинальному и блестящему русскому поэту.

Александр КАЗАКЕВИЧ

 


Категория: Биографии великих людей (отрывки из книг "Звезды как люди" и "Люди как звезды").

Печать

Яндекс.Метрика