навигатор

Творчество моих друзей

Народный артист СССР, лауреат Ленинской премии, с 1957 актер театра им. Евгения Вахтангова Василий на Минском международном кинофестивале «Лiстапад» награжден специальным призом президента Беларуси «За сохранение и развитие традиций духовности в киноискусстве». Наиболее известные фильмы: «Павел Корчагин», «Алые паруса», «Война и мир», «Офицеры», «Барышня-крестьянка».

— Василий Семенович, вы коренной москвич, но многие считают, что вы родом с Украины.

— Есть в Москве недалеко от ЗИЛа Угрешская застава. Я до войны там жил с родителями в бараке. Многие действительно считают, что я родом с Украины. А дело в том, что отец и мать мои в 1931 году удрали из Украины от голода в Москву и поселились в этом бараке, рядом с химическим заводом. Он вырабатывал хлор. Я помню, как каждые две-три недели отец чистил никелированные части кровати. На кровать налипала страшная труха из отходов. Представляете, чем мы дышали?

Хорошо помню, как ходили рядом с нашим бараком трамваи. Однажды на проходящий трамвай мы устроили засаду и забросали его камнями. Разбили стекло, и мальчики, которые были повзрослее, разбежались. А меня поймал вожатый трамвая и хорошо врезал, несмотря на то, что мне было четыре года, потом отвел к отцу, и он еще добавил.

Помню, я нашел шарик железный. Он был такой красивый, блестящий и для меня пятилетнего пацана казался достоянием. Чтобы спрятать от посторонних глаз, я сунул шарик в рот. И нечаянно проглотил. Стал задыхаться. Мальчишки начали кричать, позвали на помощь проходящего парня, он вынул перочинный нож, обжег его спичкой, и, сделав надрез на шее, вынул шарик а, затем схватив меня под мышку, побежал в ближайшую поликлинику. На всю жизнь остался шрам на шее.

Войну я встретил семилетним мальчишкой в селе под Винницей. Туда я был отправлен с двумя сестрами на две недели отдохнуть к родителям отца, за несколько дней до начала войны, а встретился с матерью спустя три года. Я хорошо помню, как сначала отступали наши, а затем показались фашистские колонны машин, солдат, мотоциклистов. Двигалась эта лавина через село непрерывно около двух недель, и казалось, конца не будет.

Один немец, который у нас в доме был на постое, показывал фотографию своей семьи, что у него тоже есть дети. А когда уходил, подарил мне свой ремень. Для меня это было огромной радостью. Я надел его и пошел гулять по селу и вдруг на мотоцикле подъехал немец и кричит: «Ком хер!» Я подошел. Тогда он показал, чтобы я отдал ему ремень. А я говорю: «Не дам, мой ремень». Тогда он снял автомат и над самой головой дал очередь. До сих пор слышу свист пуль у самого уха. Более десяти лет я потом заикался и с большим трудом избавился от этого недуга. В войну с сестрами мы спаслись чудом, потому что наше село, фашисты готовились сжечь. Несколько окрестных сел уже сожгли, пришли за нами, но в это время появились партизаны ковпаковцы и освободили село.

— Но было что-то же и хорошее.

— Самое радостное воспоминание детства — это общения с природой. Ведь три года прожил в селе и выполнял всю сельскую работу. Хорошо помню, как дед меня заставлял пасти коров. Собирались пять-шесть пацанов и выгоняли огромное стадо. Запустив коров в леса, мы пели круглый день. Я и сейчас очень люблю украинские песни. Помню, однажды я хотел удержать теленка, а он начал брыкаться. Будучи сильнее меня, он буквально понес меня по кочкам, по всем кизякам, какие попадались на пути. Но я тоже был упрямым и никак не хотел отпускать веревку, так и держался, пока теленок сам не остановился, выбившись из сил. После деревенского детства в Москве я попал в театральную студию при Дворце культуры завода имени Лихачева. Студия сыграла огромную роль, в воспитании послевоенных мальчишек вырвав из среды полубеспризорщины, становясь им вторым домом.

— Как вы попали в студию?

— Однажды с моим другом Володей Земляникиным мы гуляли в районе завода ЗИЛ, и наше внимание привлекла афиша: «М. Твен — «Том Сойер». Спектакль произвел на нас обоих такое впечатление, что сразу же после его окончания мы побежали за кулисы и стали просить, чтобы нас записали в студию. Вначале мне позволили выйти в массовке и мою радость невозможно описать. Освоившись, я получил роль со словами. Я был одним из пионеров, который бойко докладывал председателю дружины: «Был в госпитале. Провел громкое чтение вслух и еще две книги про себя. Сочинение Маркова Твенова, очень интересно!» Меня поправляли — Марка Твена. И в другой раз я уже говорил — Марка Твнова. И лишь на третьем спектакле сказал, как надо было. Правда, говорил с жутким украинским акцентом. Особенно выдавала буква «г».

В студии я занимался до окончания школы. А незадолго до окончания школы узнал, что в театральном училище имени Б. В. Щукина проводится просмотр абитуриентов. Всерьез о профессии актера я тогда еще не думал, но решил проверить себя. Та легкость, с какой прошел это испытание, немножко даже обескуражила. А вскоре я получил аттестат зрелости, да еще с золотой медалью. И решил поступать в МГУ на факультет журналистики. В приемной комиссии кому-то было известно о моих успехах на самодеятельной сцене, поэтому меня стали отговаривать. Но после того как я сдал все вступительные экзамены на отлично, председатель комиссии сказал: «Учись, но смотри, если удерешь!»

Сразу после вступительных экзаменов в университет мы с моим другом Володей Земляникиным отправились отдыхать в Керчь к моим родственникам, как вдруг я получил вызов на пробу в фильме «Аттестат зрелости». А я уже голову свою на лето постриг под нулевку, так что на голове торчали одни уши, но попробовать в кино очень хотелось.

Когда я приехал в Москву и предстал в таком виде перед режиссером фильма Татьяной Николаевной Лукашевич, то увидел, как она ужаснулась, когда меня подвели к ней. Не стесняясь, прямо при мне трагическим голосом она воскликнула: «Боже мой, кого вы мне привели? Кому в голову могла прийти такая мысль?» Я понял, что терять мне уже нечего, и в тон ей ответил: «Действительно, кому в голову могла прийти такая чушь?» Тут она вдруг остановилась и уже более внимательно и оценивающе взглянула на не в меру бойкого парня. «Ну-ка, ну-ка, наденьте ему что-нибудь на голову, — скомандовала она. — И главное, причешите ему эти уши». После утверждения на роль, когда я пришел к декану факультета журналистики отпрашиваться на время съемок, он мне ответил: «Мы же говорили, что сбежишь». Я еще не собирался уходить, но спустя полгода после съемок я пришел «с повинной» в училище имени Щукина, где в апреле был отобран педагогами после предварительного просмотра, и навсегда связал свою судьбу с актерской профессией.

— Как родители относились к вашему выбору?

— А никак. У меня мама и папа были крестьянами, абсолютно не имели никакого отношения к театру. На двоих закончили три класса школы. Мама крестик ставила до конца жизни или подписывалась: «Ланова» — как курица лапой. В Москве они работали на нефтехимическом заводе. Но, не смотря на это, дали нам всем троим высшее образование. Родители замечательно пели украинские песни и были не против, чтобы я занимался в театральной студии. После войны они стали инвалидами. Мама умерла инвалидом I группы, отец второй. Ноги у мамы почти не двигались, и с тридцати одного года до семидесяти шести она прожила малоподвижную жизнь, но была очень светлым человеком. Родители всегда с удовольствием следили за моим творчеством, не пропускали ни одного фильма.

— Вы человек нерелигиозный. В чем же ваша вера?

Василий ЛАНОВОЙ, автограф для газеты "Однако, жизнь!"— Верую прежде всего в духовность. Я всячески пропагандирую нашу русскую классику как первооснову. Ею закладываются все те корни, которые связывают времена. Тем более что сегодня связь времен оборвана. Я позволяю себе одно увлечение — художественное чтение. Обожаю русскую поэзию. Если есть возможность вступать с Александром Сергеевичем в любую связь, я на это иду с удовольствием. Поскольку считаю, что на сегодняшний день Пушкин — общая национальная идея, о которой так много кричат и справа, и слева, и снизу. С этим именем могут состыковаться все наши народности, сложности, добродетели, понятия о красоте, добре и зле. Я считаю, что художественное слово в условиях дефицита культуры и духовности — необходимость.

— Какая самая любимая ваша роль в кино?

— «Полосатый рейс». Помните эпизод. Я там говорю: «Вон та группа в полосатых костюмах. Красиво плывут!» Это вещь — на все времена. Там некогда было ошибиться.

— Вы в замечательной физической форме, раскройте секрет, как вам удается так хорошо выглядеть?

— Я слушаю свой организм. Он меня четко ведет. В последнее время я перестал, есть мясо. Не хочу и все. А раньше очень любил. Сейчас организм говорит: не надо тебе эту гадость, хочешь поесть — бери рыбу. Стараюсь, есть побольше овощей, фруктов.

— А как относитесь к спиртному?

— Я могу позволить себе спиртное, по праздникам, с друзьями, но когда я начинаю какую-то роль, я завязываю до премьеры.

— Спортом занимаетесь?

— Спорт я люблю. Но в моем возрасте это уже невозможно. Стараюсь побольше бывать на свежем воздухе, совершая прогулки. С детства играл в волейбол, входил в число лучших волейболистов Пролетарского района Москвы.

— А, правда, что еще вы любили поохотиться?

— Да. Причем несколько раз в компании друзей я приезжал поохотиться в Беларусь. У вас замечательная природа, есть хорошие места для охоты. Помню, был такой смешной случай. Нам всем не везло. И вдруг, мой друг народный артист СССР, актер Большого театра Артур Артурович Эйзен, подстрелил крупного гуся и был вне себя от радости. Естественно, мы поздравили его с трофеем. Но через пять минут прибежал председатель местного колхоза и стал возмущаться: «Кто стрелял по колхозным гусям?» Артур покраснел, радость его улетучилась, а нам всей дружеской компанией пришлось заступаться за товарища, объяснять, что это произошло случайно.

Вообще, я снимался на киностудии «Беларусьфильм», много раз бывал с гастролями театра имени Вахтангова. У вас потрясающе красивые места. Хатынь и Брестская крепость, святые для каждого человека места. Как у любого человека, не понаслышке знающего о войне, такие места вызывают у меня особые чувства. За три с половиной года проведенные в немецкой оккупации я видел смерть, повешение, голод, целую поляну трупов. Мне тогда было с семи до десяти лет — самый жадный до впечатлений возраст, когда мозг еще не переполнен разной последующей чепухой и мгновенно усваивает увиденное. Все это раз и навсегда вошло в мою жизнь, стало одним из самых главных ее фундаментов.

Когда я стал актером, то отношение к войне было основополагающим и в творчестве. Когда появлялась какая-то военная картина, я все отбрасывал и занимался только ею. Это было мне близким, родным, причем по самому высшему, детскому счету. У Николая Михайловича Карамзина есть такая фраза: «Дети войны взрослеют во сто раз быстрее». Вот и я один из таких. Именно те поколения, которые были обожжены войной, смогли дать миру такой выдающийся кинематограф, литературу, поэзию, такие песни, которые на миллион голов выше сегодняшней пошлятины.

 Азар Мехтиев

Яндекс.Метрика