навигатор

Творчество моих друзей

Валерий ЛЕОНТЬЕВ— Валерий, вы с детства мечтали петь?

— Петь я стал случайно. В каждой школе ведь существовал хор, учитель пения всех учеников прослушал и поставил меня в хор, как и всех. Потом выяснилось, что я кричу громче, чем остальные. В результате я стал запевать в хоре. А захотелось мне петь уже позже, когда мне было лет восемнадцать, и я почувствовал удовольствие от извлечения звука. Вообще, петь — это единственное в жизни, что я умею делать, до этого много чего перепробовал.

После 8 класса я поступал в Муромский радиотехнический техникум. Мне очень понравилось, что в названии факультета управления телесистемами было слово «телесистема». Что это означало, я толком не знал, но слово было модное. В техникуме я завалил математику, вымыл пол (поскольку в общежитии был заведен такой порядок — кто заваливает экзамены, тот моет полы) и вернулся домой.

Затем на кирпичном заводе катал по рельсам вагонетку с сырцом из-под пресса к печи, где происходит обжиг. Работал тесемщиком-смазчиком на льнопрядильной фабрике: два года провалялся под машиной в солидоле — отмыться потом не мог несколько лет. Был почтальоном, подсобным рабочим на стройке. Помню, на стройке, когда все расходились по домам, я шел в свежеоштукатуренное, пахнущее раствором помещение и упражнялся там во весь голос. Помыкавшись по свету, я понял, что пение для меня — единственно возможная форма существования.

— Когда скончалась сестра Майя, некоторые СМИ сообщили, что она-то и была вашей настоящей матерью. Вы не могли бы это прокомментировать?

— Я наслышан об этой истории, она из разряда тех, что в последнее время легко выпекаются. Я и сам видел на российском телевидении передачу, в которой вещала какая-то женщина, якобы свидетельница тех событий. Она в красках живописала, как совсем юной девушкой Майя полюбила красавца-цыгана и родила от него. Чтобы это обстоятельство скрыть, мать Майи, а стало быть, моя бабушка, объявила: «Это мой сын». Я не очень верю в такую историю, потому что документов, подтверждающих ее, не существует. Единственной мамой, которую помню с того момента, как себя осознал, была моя Екатерина Ивановна, которую проводил в последний путь в возрасте 90 лет. Что касается сестры, то она никогда не позволяла себе никаких намеков и не давала даже повода думать о том, что она — моя биологическая мать.

— А как складывались у вас отношения с отцом?

— Мы прожили вместе до его кончины, а умер он в 79-м году, за день до того, как я получил в Ялте Гран-при. Тем не менее, ко мне в разных городах приходили люди, представлявшиеся моими настоящими отцами. Помню, на Дальнем Востоке раздается стук в дверь номера. Открываю, стоит пожилой мужчина и держит паузу. Я спрашиваю: «В чем дело?» А он: «Здравствуй, сынок!»

— Как вы познакомились со своей женой?

— Дело было в Сыктывкаре, куда мы прибыли, обученные во Всероссийской творческой мастерской эстрадного искусства и готовые, так сказать, к употреблению. Естественно, приехали мы со всеми своими пожитками, среди которых был розовый овальной формы пластмассовый таз, больше напоминающий корыто. Ну, совершено необходимая вещь, когда живешь в дешевом четырехместном гостиничном номере неизвестно с кем, и нужно поддерживать какую-то чистоту, постоянно стирать. В общем, огромный розовый таз стал неотъемлемой деталью моего бытия, я был с ним неразлучен, поэтому в отличие от чемодана даже не сдал в багаж.

И вот спускаюсь по трапу самолета, сжимая его в руках, а на меня во все глаза смотрит группа музыкантов во главе с Люсей (моей будущей женой), сформированная в филармонии. Эти ребята так ждали приезда артистов, обученных в Москве, чтобы слиться с ними в едином порыве, стать коллективом и поехать на гастроли, что пришли встречать нас в аэропорт. Когда Люся, наконец, обрела дар речи, она спросила у других новичков, прилетевших тем рейсом: «А это что еще за урод с корытом?»

— Некоторое время вы вместе не жили, а потом решили снова сойтись и расписаться. И церемония росписи была необычной…

— Да. Это было в Майами. Люся очень рано встает, а я по своей актерской привычке, если можно спать, дрыхну, пока глаза не вылезут. Тут будит меня Люся в полдевятого. В каком-то комбинезоне, вся измазанная землей, как ковырялась в огороде, так и пришла. «Ты жениться на мне будешь?» — спрашивает. Я, не открывая глаз: «Буду». Она: «Ну так поехали, в девять часов местный Загс открывается». С меня сон как рукой сняло: «Подожди, а как одеваться?» Люся лишь отмахнулась: «Какая разница? Здесь демократия, в чем приедем, в том и поженимся», — и, как была, в комбинезоне направляется к машине. Я ей: «Хоть руки вымой». Она их сполоснула, и мы поехали. Я пиджак все-таки надел. Воспитание плюс наши советские представления о Загсе и свадьбе заставили, а вот Люся, прожив некоторое время в Америке, нормально себя чувствовала и в комбинезоне.

Приехали в муниципалитет. Женщина, которая регистрировала наш брак, увидела, что я по-английски не говорю, тут же заподозрила неладное. У нее закралось подозрение, что американская бомжиха одурачила и затащила сюда богатого иностранца, чтобы на себе женить. Там несколько окошек, в которых чиновники оформляют бумаги. Они долго-долго переговаривались. «Ваш избранник понимает, что происходит?» — спрашивают они у Люси. Я говорю: «Yеs, yеs, I undеrstаnd».

Кстати, мы же еще не подготовились к обмену кольцами. Все было в спешке. Я Люсе сказал: «Кто тебя укусил? Почему именно сейчас нужно мчаться на регистрацию?» А она в ответ: «Да потому, что завтра в восемь я уезжаю на работу, послезавтра опять, затем, в субботу и воскресенье, они не работают, а там, глядишь, что-нибудь еще случится...» На мне было какое-то кольцо, и когда церемониймейстер сказал: «Обменяйтесь кольцами», — Люся вздохнула: «У нас только одно». Он предложил: «Тогда сперва пусть жених наденет его вам, а потом вы снимете и наденете ему. Таким образом церемония будет соблюдена». Мы все так и сделали, чем окончательно рассмешили весь их муниципалитет. Когда уходили оттуда уже с необходимыми документами, отдел, ведающий актами гражданского состояния, высыпал в полном составе в коридор и все стоя кричали: «Браво, браво, браво!» Потом, правда, мы очень славно отметили свое бракосочетание.

— Как получилось, что ваша жена живет в Америке?

— Люся работала у меня музыкальным руководителем с 1972 года очень долго. А в 1992-м мы поехали на гастроли, и она решила там остаться, и я с этим согласился.

— Вы помните свою первую любовь?

— Первая любовь пришла в 13 лет. Именно в это время в человеке, согласно древним верованиям, поселяется душа. Это было романтическое чувство, казалось, она самая лучшая в мире. Она была брюнетка с синими глазами и косой. Любила, как и я, фантастику. В те школьные годы случился у меня и первый поцелуй. Было это после уроков. Мы учились во вторую смену и как-то умудрились вернуться в свой класс, чтобы никто не заметил. И там сделали максимум того, что было возможно в нашем возрасте, и при нашем воспитании: так деликатно и робко, исследуя друг друга — до поцелуя. Потом мы встречались и вне школы. Но позже, в старших классах, у нее появился другой интерес, так что «счастливого финала» не было. Однако я сохранил для себя это состояние первой любви по сей день.

— Поклонницы вам не докучают?

— Мои поклонники делятся на разные категории. Есть люди глубоко интеллигентные, культурные, воспитанные. Именно их заботами, например, сформированы мои библиотека и видеотека. Они дарят книги, которые, по их мнению, должны быть мне интересны, причем подбирают литературу, отталкиваясь от моих вкусов. Я с удовольствием поддерживаю с ними контакты. Есть молчуны, которые из года в год тихо сидят в зале и тянут из меня энергию.

Но есть и другие, которые совершали всякие безумные поступки. Один из них закончился трагически. Это было в 1981 году, когда я работал в международной программе «Мелодии друзей». После концерта сидим в номере Марыли Родович гостиницы «Украина», и вдруг в разгар веселья приходят люди из спецслужбы. Они пригласили меня в кабинет и рассказали о ЧП. На том этаже гостиницы, где я жил, в туалет зашла девушка и выпила огромное количество пузырьков йода — доза была смертельной. Эта несчастная оставила записку: «В моей смерти прошу винить...» Хотя я с ней не был знаком, никогда с ней не общался.

— Правда, что на вас огромное влияние оказало чтение?

— Да мне много дало чтение, на которое я серьезно подсел лет в 12-13. Моими любимцами стали герои Жюля Верна и Александра Беляева, затем появились книги братьев Стругацких. Они стояли особняком в считаемом третьесортным жанре фантастики. Стругацкие были замечательны тем, что в их сюжетах действовали живые, реальные люди, с высокой моралью и потрясающим духовным миром. И неважно, куда они летали: на, за или под Венеру, суть в отношениях, которые создавали авторы, в том, как они передвигали своих героев. Многие откровенно осуждали меня за это, мол, ухватился не за ту школу и не за ту литературу. Говорили, что надо читать Толстого, Достоевского, Куприна... Я их читал, но ни один из персонажей этих гениев от литературы не сделал для меня столько, сколько герои фантастических книг, в особенности братьев Стругацких. Именно они подсказывали мне, как поступить в той или иной жизненной ситуации: сказать «да» или «нет», сделать тот или иной шаг, кому-то помочь или отказаться от общения с кем-то наглухо.

— А что сейчас предпочитаете читать?

— В дороге предпочитаю детективы и фантастику, а дома с удовольствием читаю и Пруста, и Маркеса.

— Вы в прекрасной физической форме, может, у вас есть какая-то особенная диета?

— У меня нет никакой диеты. Я ем все подряд. Конечно, в отпуске я могу себе позволить полакомиться, и это будет специальный выход гурмана — люблю тайскую кухню. А так я все время в работе, а это самый главный тренинг. У меня однажды был такой эпизод, когда я взял отпуск и еще и лечился, так я тогда за два месяца набрал лишних семь килограммов. Так что ежедневные затраты энергии, то количество движений, которые я делаю на сцене, — они держат в хорошей форме.

Азар Мехтиев

(1 часть интервью)

Яндекс.Метрика