навигатор

Творчество моих друзей

Никита МИХАЛКОВ на фото справа, слева журналист Азар МехтиевНикита Сергеевич Михалков окончил Театральном училище имени Щукина. Всесоюзную известность получил уже в 1963-м сыграв главную роль в фильме Георгия Данелия «Я шагаю по Москве». 35 лет назад состоялся режиссерский дебют Михалкова с фильмом «Свой среди чужих, чужой среди своих». Никита Михалков Лауреат Венецианского Золотого льва за фильм «Урга — территория любви». 15 лет назад он получил Гран-при в Каннах и Оскара за картину «Утомленные солнцем».

Никита Сергеевич Михалков — Народный артист РФ, президент ММКФ, председатель Российского фонда культуры и Союза кинематографистов России. Моя последняя встреча с ним состоялась на закрытии XXXI Московского международного кинофестиваля.

 

— Никита Сергеевич, все с нетерпением ждут «Утомленные солнцем-2», когда ждать премьеры?

Никита МИХАЛКОВ, автограф для газеты "Однако, жизнь!"— Съемочный процесс закончен. Сейчас идет монтаж. Это будет две картины, которые выйдут с перерывом в несколько месяцев. Премьеру первой, которая охватывает 1941-1943 год и в которой те же герои, я хотел бы показать на Красной площади 9 мая к 65-летию великой Победы. Готовясь к съемкам фильма, я перечитал много материала, просмотрел 60 часов хроники. Невозможно представить, как люди пережили самую страшную войну в истории человечества. Меня потрясла история 19-тилетнего парня, которого после 56 ранений 8 месяцев выхаживали в госпитале. Вылечили, проводили до машины, и на глазах медперсонала, машина взлетела от прямого попадания снаряда.

В картине есть эпизод, когда комар садится на щеку солдата и начинает пить кровь у спящего. А другой боец, который это увидел, потянулся, чтобы убить комара. И в это время, где только что была его голова, просвистели пули. Парень огляделся и понял, что он тянулся убить комара, а ведь он спас ему жизнь. Почему так произошло, где Бог на войне? Это один из вопросов фильма. Я бы хотел, чтобы после просмотра картины, человек купил мороженое, сел на лавочку и подумал: «Господи, какое счастье, что я могу просто есть мороженое!»

— Раскройте секрет: что спасло Котова от смерти в сталинских застенках?

— В то время часто приходили извещения о расстрелах людей, которые на самом деле были живы. Так произошло и с ним. Лагерь, где его содержали, разбомбили в первые дни войны. Сбежав, он оказался в штрафбате. Человек без имени и звания. Никто из его семьи не знает, что он жив…

— Никита Сергеевич, почему вы, по примеру некоторых коллег, не идете в политику?

— Господь мне дал нечто другое, и я делаю больше в своей области. Для меня важнее не убеждать с трибуны, а делать так, чтобы что-то вошло в сознание людей и потом воплотилось в их поступках. Если бы мной двигал чиновничий азарт, жажда власти и благ, я бы давно в Министерстве культуры сидел или в Думе, причем все созывы. Я больше могу сделать именно на своем месте. На любом уровне говорить то, что думаю, не боясь оказаться белой вороной. И это тоже для меня процесс творческий, неотъемлемый оттого, что я делаю в кино.

— Но интеллигенция любит лезть в политику, скандалить и выяснять отношения…

— Для меня интеллигентность — в осознании своего места. Настоящий интеллигент не хочет стать президентом или главнокомандующим. Он уважаем за свой труд и этим трудом гордится.

— Что вы ответили вашим оппонентам на обвинение, что вы якобы используете Союз кинематографистов в своих целях?

— За все время, что я являюсь председателем Союза кинематографистов, зарплату мою все эти годы переводят в Дом ветеранов. Когда я только пришел, я первым своим приказом эту зарплату в два раза повысил и про это не написал только ленивый. А вторым приказом я закрепил ее автоматический перевод для нужд Дома ветеранов. Машины от Союза у меня нет. Квартиры — нет. Дачи — нет. У меня от Союза нет ничего. Но когда я имел неосторожность, защищаясь, сказать, что за эти 11 лет я потратил более 600 тысяч американских долларов из своих личных денег на нужды старых, больных и немощных членов Союза, это вызвало волну возмущения по поводу моей нескромности. Возникает вопрос: а скромность молчащих, многие из которых имеют свой бизнес, клубы, рестораны, не связана ли всего-навсего с тем, что они никому не помогли и ни копейки нуждающимся не дали? Когда я понял, что Союз не готов расстаться с деньгами, которые мы выручили от продажи Киноцентра, и создать пенсионный фонд, я вне Союза, вместе с Академией, Фондом культуры и Виктором Вексельбергом создал фонд «Урга — территория любви». Деньги из которого тратятся на поддержку кинематографистов, оказавшихся в трудных жизненных ситуациях, а также их семей.

— В своих фильмах вы очень точно используете музыку. Вы ей учились?

— Да. Помню, я очень не любил сидеть за роялем и за это получал от мамы мокрым полотенцем по загривку. Но для меня музыка — все, что звучит. Я ощущал и раньше, но формулировку вычитал у Михаила Чехова: любое искусство пытается быть похожим на музыку. Музыка для меня — дыхание листвы, песня проводов, дрожание чашечки в руке. Слово — тоже музыка. Когда я репетировал Чехова в итальянском театре, я ничего не мог добиться от актеров, пока не предложил им не говорить, а петь. И как только один вообразил себя контрабасом, другая флейтой, все ожило и стало естественным. И это просто спасло спектакль.

— Я слышал, что после фильма «Жестокий романс», которому в этом году 25 лет, вы где-то на сцене исполняли романс «Мохнатый шмель»…

— У меня был смешной случай в Питере с этим романсом. Мы сидели компанией в ресторане. И к нашему столу подошла дама на подламывающих каблуках, очки съехали. Помню, окинула нас взглядом, никого не узнала и заплетающимся языком спросила: «сказали, что артист Михалков сейчас будет петь нам песню про пчел». Поэтому я всегда благодарен зрителям, которые не просят меня спеть «Шмеля».

— Как вы относитесь к современной литературе?

— Я столько не прочел из той литературы, что стараюсь восполнять. Хотя что-то читаю и из современной, чаще вылавливая то, что так или иначе может войти в копилку моего будущего фильма. Не могу сказать, что я испытываю негодование по поводу современной литературы, как многие. Она может быть стебной, она может быть модной, она может шокировать, она может взбудоражить, она может вызвать адреналин, но она не может быть живой. Одна женщина, которая мне прислала письмо, написала мне гениальную фразу: «Настоящее искусство — это то, что хочется услышать, прочесть или увидеть еще раз». Если вы перечитываете современную книжку второй раз, а вы этого обычно не делаете, значит, она чего-то стоит.

— Никита Сергеевич, вы — человек высоких моральных принципов. И в то же время — заядлый охотник. Ну, уж если и не заядлый, то, во всяком случае, — большой любитель. И как Вам, моралисту, животных не жалко?

— Знаешь, человек, который так рассуждает, должен быть вегетарианцем и не носить ни кожи, ни мехов. А если он декларирует вселенскую жалость, но шубу носит и в ресторане стейк заказывает, да еще с лопаточки, да с кровью, — значит, он фарисей. У теленка на бойне выхода нет. У него нет никакого шанса выжить. Ему приставили ко лбу 360 вольт и грохнули. А дикий зверь может уйти, он на тебя напасть может в конце концов… Существует культура охоты, этика охоты, и если ты их не соблюдаешь, тогда ты просто убийца. А если ты не стреляешь в дичь, которая упадет туда, откуда ты не сможешь ее достать; если сначала разбираешься, самец перед тобой или самка; если не нарушаешь сроки охоты, выбиваешь ровно столько птицы и зверя, сколько можно, чтобы не нарушить популяцию... Охота — это целый комплекс знаний и ощущений природы. Важно, как ты обращаешься с оружием. Как относишься к выстрелу.

— А как надо относиться к выстрелу?

— Брать на себя ответственность за такое нарушение тишины. Никогда не стрелять просто по шевелящимся кустам. Я ненавижу чужие охотничьи компании, потому что это всегда очень пьющие люди, которые ходят с нарезным оружием и могут выстрелить по любой тени. Это для меня табу. Лучше вообще не охотиться. У меня своя компания, я всегда знаю, с кем я еду, и нового человека приглашаю только тогда, когда пойму, как он будет себя вести. При этом могу сказать, что вечер, проведенный на тяге весной, на закате солнца, равняется пяти дням отдыха. По тому количеству мыслей, тишины, всего, что проходит через тебя...

— Эдвард Радзинский в одном из интервью признался, что ему хотелось бы написать пьесу про стареющего Казанову, если бы вы согласились сыграть главного героя. Вы бы согласились сыграть Казанову?

— Казанову? Нет. Меня не интересует амбарная книга сексуальных побед.

— А разве образ мужчины-победителя — не ваш?

— Победителя — да. Но не над женщиной. Потому что победа над женщиной — это слишком большая ответственность. Ну, победил, и дальше что? Искать следующую для очередной победы?

— Если вы такой ответственный человек, получается, что мужской магнетизм — просто крест, который вы вынуждены всю жизнь нести?

— Я никогда его не чувствовал. Никогда. Может, в этом мое спасение. Я удивлялся порой тому, как на меня реагируют, и до сих пор удивляюсь. Бывали случаи, когда я думал: «Е-мое, нет, эту вершину не взять». А когда вершина оказывалась не такой уж неприступной, сам изумлялся... Я занимаюсь спортом, я забочусь о том, как я выгляжу, я предпочитаю носить то, что, во-первых, удобно, а во-вторых, качественно и дорого, однако успех в глазах женщин — для меня все-таки не главное в жизни. Но уж тем более, никогда в голову не приходило воспринимать это как крест: «Эх, бабы замучили...»

— И все-таки — что дает вам сегодня внимание со стороны женщин?

— Энергию. Когда на площадке появляется новое харизматичное лицо, я не то что начинаю выпендриваться, но азарт и драйв ощущаю. К счастью моему, я умею сразу переводить это в дело. Мне интересно работать, а не брать за локоток...

— Ваше отношение к деньгам?

— Деньги для меня имеют большое значение — это моя свобода, моя независимость, однако мне очень важно, как они мне достаются. Я никогда никому никаких платных услуг не оказывал, никаких «откатов» не давал и очень горжусь тем, что никто не может меня потрепать по щеке, мол, «знаем, все одним миром мазаны».

Мой отец как-то сказал: «Пусть лучше завидуют, чем сочувствуют». Многим персонажам почему-то кажется, что Никита Михалков открыл ларец, и там все уже лежало готовенькое. Но мне ничего не доставалось легко. Когда я на съемочной площадке, я работаю по 18 часов.

— Вы человек конфликтный?

— Есть такая пословица — «собаки лает, караван идет». Пока не возникает непосредственной необходимости, что называется, «дать в торец», я в конфликты стараюсь не вступать. Мне приятнее снимать кино, которое мои недруги смогут обсуждать, ругать, злословить, но это будет обсуждение моего творчества, а не моих поступков.

— Ваш рецепт, как бороться с завистью?

— Суди о своей жизни по тем, кто живет хуже тебя, а не по тем, кто живет лучше. Это касается собственной зависти. Ну а с чужой… Этих людей надо просто пожалеть. Молиться за них, и все.

— Вы всегда идеально выглядите. Вам кто-то посоветовал или придумал этот стиль?

— Мой стиль — это исключительно моя заслуга. Никто мне не советует — ни жена, ни стилисты. А моя фуражка, которую я так люблю, в своем роде — раритет. Я ее у одного японского капитана в теннис выиграл.

— Многие говорят, что вы обладаете какой-то магией, когда выступаете. Вы часто выступаете со сцены?

— Когда я был юным, обожал выступать. И вот однажды, в каком-то клубе, я выступал, выступал, выступал. Зрители начали засыпать потихоньку. А в первом ряду сидел мальчик. Совсем маленький. Лет пяти. Он ничего не понимал, но смотрел на меня с неугасающим интересом. Наконец, я говорю: «Вопросы есть?» Мальчик тянет руку. «Ну, какой у тебя вопрос?» Он спрыгнул с кресла, потому что не доставал до пола ногами: «Скажите, товарищ, а кино скоро будет?» С тех пор я стараюсь не доводить свою аудиторию до такого вопроса.

— Вы 50 лет на съемочной площадке. Были ли забавные случаи на площадке?

— Самый забавный случай — это мой дебют в кино. Старшему брату Андрею нужно было на рассвете встретиться с актрисой, которая играла в его фильме небольшую роль, и Андрей попросил меня завести будильник и разбудить его в половине пятого. Я проспал и не разбудил. Актриса, прождавшая понапрасну больше часа, ушла. Тогда Андрей выдал мне шубу, платок и туфли жены и снял меня в женской роли со спины. Таким был мой дебют.

— Когда вы делаете режиссерский выбор — на что ориентируетесь в первую очередь?

— В первую очередь я обращаю внимание на талантливых актеров. Если актер не талантлив, то говорить не о чем. Обязательное качество — чувство юмора. Можно взять актера без чувства юмора, снять в эпизоде, потому что у него хорошая фактура, и забыть как страшный сон. Без этого качества в кино работать невозможно. Тогда после первой же картины ты начинаешь считать себя гением, и уже никто тебя не свернет с этого пагубного пути. А еще лучше — быть непризнанным гением. Чтобы всю жизнь ругать своих коллег и рассказывать, как бы ты сыграл или какое бы снял кино, но тебе не дали.

Я стараюсь писать сценарий, имея в виду конкретных исполнителей. Бывают ситуации, когда актер не смог, отказался, ты ищешь другого. Так было, скажем, с Захаром в «Обломове». Я его заранее представлял — дремучий, похожий на старого пса, в репейниках, такой: «р-р-рр…» И вдруг мне говорят, что Андрей Алексеевич Попов, гениальный артист, но совершенно иного плана, мечтает сыграть эту роль. Я представить себе не мог, как это возможно, но на пробы вызвал. Он пришел — высокий, представительный. Мы сделали ему самый примитивный грим с лысиной, с косматыми бровями, бакенбардами. У него было две страницы текста. Мы посадили его за стол, он репетирует, играет что-то сам для себя. Перед ним стоит камера. А мы не снимаем. Проходит 15 минут, полчаса, 40 минут — не снимаем. Он начинает уставать, раздражаться. Мы не снимаем, не снимаем, не снимаем. Постепенно Попов начал оседать. Ему скучно. И жарко. Он облокотился на руки и только глазами следит, кто идет мимо. Не шевелясь, потому что очень жарко. Я говорю оператору Паше Лебешеву: «Включай камеру». Измученный нами Попов стал засыпать. Прикроет глаза — разлепит. И когда кто-то проходил, он уже делал так: «Р-р-ррр...» Я говорю: «Стоп! Все! Вот он – Захар!» Потому что сыграть большой артист может что угодно. Не изображать характер, не произносить слова, которыми выражается этот характер, а существовать внутри характера — вот это действительно дорогого стоит. Я абсолютно согласен с Бергманом, который сказал: «Мне не интересно, что актер играет, мне интересно, что он скрывает».

— В «Утомленных солнцем-2» снимается ваша дочь Надя. Вы довольны ею как актрисой?

— Для меня мои дети во время работы не мои дети. И им бывает намного тяжелей, чем остальным. Например, в одном из эпизодов Надя в 28-миградусный мороз, ночью, среди пожарищ и колючей проволоки, под тремя ветродуями, которые подбрасывали не снег, а цемент, изображающий пургу, на четвертом дубле, промерзлая, уже не могла сдвинуть одного из раненых, это была не жестокость отца, а необходимость.

А вообще мои отношения с дочерью — это отдельная история. Когда я в Париже монтировал свою картину, туда привезли трехлетнею Надю. До того, как мы четыре месяца провели вдвоем в Париже, я ничего не знал про женщин. Оказывается, все заложено изначально: хитрость, коварство, любовь и преданность. Дочка прилетела в Париж прямо с дачи. Она там ходила в полушубке, который моя мама перешивала в зависимости от того, кто рождался — мальчик или девочка. Поверх полушубка у Нади был длинный шарф, военный ремень, валенки, рейтузы и шапка. Увидев ее, я в кашемировом пальто бежал впереди, чтобы не подумали, что это со мной. У меня после встречи были назначены переговоры в отеле. Когда мы вошли в гостиницу, Надя увидела инкрустированные полы и уселась на них. Публика сразу обратила внимание, что за дикий ребенок. Когда мы поднялись наверх, мне предложили: «Маэстро, жарко, разденьте ребенка». Но Надя категорически отказалась. Я спрашиваю: «Почему?», а она в ответ: «Там еще хуже».

В один из дней дочкин характер проявился в очередной раз за столом. «Хочу это! Дай!» Я подумал, сейчас ей дадут, то, что она просит и опять будит чудный ребенок. Но с другой стороны, если ей дать, будет катастрофа. Как моя мама говорила: «Воспитывать надо, пока поперек кровати лежит. Как только вдоль лег, уже поздно». Поэтому я сказал: «Не трогать!». А Надя орет, мокрая вся, красная, ногами лупит. Я беру ее на руки, прижимаю к себе, она вырывается, а я держу. Сначала она орала, потом у нее сел голос, глазки закатились. И вдруг дочка — раз и уснула. После того, как она проснулась — это был другой человек. Я не знаю, что произошло, но из нее, как будто вылезло все ненужное. Мое решение было правильным. Через силу, которая давала огромную энергию. Я хотел, чтобы это с ней прекратилось.

Женская природа очень интересно проявляется, чему еще один пример, возвращаясь к приезду Нади в Париж. Помню, мы зашли в детский магазин. Я набрал трусов, маек, свитеров. И вдруг дочка говорит: «Хватит». Я спросил: «Почему?», на, что Надя ответила: «Ну я же вырасту». Прошло несколько дней. Дочка ходит в одном свитере и ждет, когда будит второй. Я ей сказал, что постираю этот, и тогда оденет другой. Когда проснулся, пошел в ванную, потрогал свитер сухой. О чем и сказал дочке. Она пошла в ванную, возвращается и говорит: «Свитер не высох» — «Как не высох?» Иду в ванную, точно мокрый. Тогда я сказал: «Надя, скажешь честно, наденем новый. Это ты его намочила?» В ответ: «Угу».

— Вы отец четверых детей, можете посоветовать что-то другим?

— На мой взгляд, очень важно, чтобы дети главного добились сами. Когда мои Аня и Тема поступали во ВГИК, жена просила меня позвонить. А я вызвал их и сказал: «Ребята, могу для вас сделать только один подарок — дать сознание вот чего: то, что будут потом говорить за вашими спинами, неправда. Хотя все равно скажут, что папа. Но вы будете поступать сами, я ничего не стану для вас делать». Мама говорила: «Никогда не обижайся. Потому что если тебя хотели обидеть — не доставляй удовольствие тому, кто этого желал. А если не хотели — всегда должен простить». На мой взгляд, самое важное в воспитании — это создать в доме атмосферу, не сюсюканье, а общение, дух. Ребенок его сам воспримет. Это главный рецепт для жизни.

— Что в жизни вас больше всего раздражает?

— Пустое общение. Иногда его нельзя избежать. Но, к счастью, я уже давно сам выбираю, что мне делать, с кем разговаривать, что снимать, где сниматься...

— Многие творческие люди, вынужденные вести публичный образ жизни, страдают от недостатка одиночества. А другие — наоборот. Как вы относитесь к одиночеству?

— Одиночество — это нормальное состояние человека, который занят попытками разобраться с самим собой, а через это — разговаривать с людьми. Я не люблю петь в хоре. Моя мама говорила замечательную вещь: «Если тебе что-то катится в руки, подумай — сколько из десяти человек от этого бы не отказались. Если больше пяти — откажись». То же самое написано и в Евангелии — про узкие врата. У меня мгновенно срабатывает стопор: а, туда я не пойду, слишком многим это нравится. Может, это эгоцентризм в высшей степени, а может, самозащита — не знаю.

— Как говорил князь Владимир, «на Руси веселие питии, не можем без этого житии». Как вы относитесь к этой известной русской привычке? Сами-то, при случае и в хорошей компании можете «употребить» или все-таки отказываетесь?

— Ну, было время, когда отказывался, а сейчас…. Это же вещь живая. Я вообще не терплю людей, которые, если выпьешь — «ты меня уважаешь!», если не выпьешь — «ты меня не уважаешь!». Это я вообще терпеть не могу, но выпить люблю и ценю это. И люблю кампанию. И вообще я пока, знаете, как говорится, уже пенсионер, но еще не инвалид Божией милостью.

— Что вас поддерживает и что помогает сохранять бодрость духа и тела?

— В этом мне помогают мои многочисленные внуки и физические упражнения. Я много занимаюсь спортом вообще. Я по три часа занимаюсь спортом каждый день. И чередую — это или пилатес, или теннис, или футбол, или плаванье. Это целый комплекс. Без этого совершенно невозможно жить.

— И последний вопрос. В чем секрет вашего успеха? Можете поделиться его рецептом с нашими читателями?

— Мой рецепт давно известен. Его сформулировал еще Лев Николаевич Толстой. И он звучит так: «Делай, что должно, и пусть будет, что будет».

Азар Мехтиев

Фото из архива автора

 

Яндекс.Метрика