навигатор

Творчество моих друзей

Заслуженный артист России, народный артист Чувашии, народный артист Грузии Станислав Садальский получил всесоюзную популярность после роли Кирпича в фильме Станислава Говорухина «Место встречи изменить нельзя». Сыграл в более 80 фильмах. Наиболее известные: «О бедном гусаре замолвите слово», «Вокзал для двоих», «Белые росы», «Торпедоносцы», «Небеса обетованные», «Тринадцатого уничтожить». Садальский слывет скандалистом, а его фирменные остроты давно растащили на цитаты. Вот одна из них: «Если тебе корова имя, вымя крепи делами своими»?

— Вспомните свое детство.

— Я родился в маленьком чувашском селе, где было полторы тысячи дворов и восемь мечетей. Воронежская область раньше принадлежала Украине, и мама, и мой родной брат были записаны украинцами. Родителей-педагогов направили туда на работу, а потом, когда умерла мама, я воспитывался во втором Воронежском интернате и, сколько себя помню, всегда хотел быть артистом. Отец хотел, чтобы я стал военным, но я с детства любил играть в школьном театре и завуч посоветовала мне поступать в театральный.

С первого захода я не поступил, возвращаться домой боялся — отец бы меня избил, как часто избивал маму, отчего она и умерла. Устроился токарем на Ярославский моторный завод. Я до сих пор терпеть не могу станки, а тогда и вовсе их ненавидел. По утрам, когда по радио играли гимн, просыпался, свешивал ноги с кровати и плакал: «Господи, скорее бы умереть — хоть в гробу высплюсь». Не то чтобы я отлынивал, работал сдельно, но у нас, как везде в стране, было: если план перевыполнишь — расценки снизят. Рабочие мне говорили: «Не строй из себя стахановца. Можешь чуть-чуть больше сделать, но рекорды бить ни в коем случае не надо, потому что нам расценки урежут, повысят норму». А я пахал не для того, чтобы кого-то там удивить, а потому что хотел зарабатывать и хорошо одеваться. Я выполнял норму, и за это получил значок «Ударник коммунистического труда». Я его даже на пальто надевал. И все равно хотел быть артистом.

Однажды я оказался в компании, где была девочка, которая все про всех знала. Она мне сказала, что в Ленинграде есть артистка с таким же прикусом, и это не мешает ей, даже в кино снимается. Короче, она назвала фамилию, которая мне ничего не говорила, потому что актриса снялась только в одном фильме «Похождения зубного врача» с Андреем Мироновым.

В общем, я записал фамилию и отправился на служебный вход Театра имени Ленсовета, где попрасил позвать Фрейндлих. Когда она вышла, я сказал: «Я так хочу быть артистом, но у меня прогнатизм. Вы — заслуженная артистка, а я ударник коммунистического труда Стасик Садальский, но мне сказали, что актеров с таким прикусом не бывает». Фрейндлих вздохнула: «Ну, почитай что-нибудь». Послушала и спрашивает: «Ты сам веришь, что можешь быть артистом?» На что я ответил: «Другой профессии я себе не представляю». Она в ответ сказала: «Тогда езжай в Москву, а если уж там не получится, что-нибудь придумаем». Через много лет я снова встретился с Фрейндлих на творческом вечере Андрея Петрова. Она пела песню из «Служебного романа», а я из фильма «О бедном гусаре замолвите слово». Подошел к ней за кулисами: «Помните ту нашу встречу?» Она честно ответила: «Нет».

Я поступил в ГИТИС, и после его окончания мне предлагали работу 5 столичных театров, но я пошел в «Современник».

— И вам не помешал ваш прикус?

— Мои учителя, старейшие артисты МХАТа Ольга Андровская и Григорий Конский, говорили: «Артисты бывают всякие — худые, толстые, с зубами и без. Главное, ты должен в сердце засунуть белую ниточку, а вытащить красную: окрасить ее своей кровью».

— В молодости у вас была трагическая любовь?

— В юности я познакомился в театре с финкой на 15 лет старше себя и решил: вот оно — великое счастье! Ах, какой гурией казалась бедному студенту в те годы иностранка по имени Пирио Лииза Телерва Канисто, хотя, я запомнил эту мудреную конструкцию лишь потому, что она созвучна слову Канистра. Как-то приятельница дала нам ключи от квартиры, и мы на целую неделю закрылись. «Был бешеный секс, мы не выходили на улицу, пока не сгрызли всю крупу и не начали подыхать с голоду». В итоге родилась дочь, которая выросла за границей и не говорит по-русски. Повзрослев, она разыскала меня в театре, я посмотрел на нее и сразу понял, кто эта девочка с моим лицом и фамильным собачьим прикусом.

— У вас десятки ролей в кино, но многие ассоциируют вас с ролью Кирпича в фильме «Место встречи изменить нельзя». Как вы к этому относитесь?

— После этой роли многие режиссеры смотрели на меня исключительно через ее призму и предлагали играть соответствующих персонажей. Помню, Эльдар Рязанов мне сказал: «Если бы «Место встречи» увидел раньше, на роль гусара Плетнева тебя бы не взял». Но с другой стороны я понимаю, что у каждого артиста есть свой Чапаев, своя Гуттиэра, как у Вертинской. А ведь у нее были и другие замечательные роли, например, Мона в «Безымянной звезде», и все же она до сих пор остается Гуттиэре из фильма «Человек-амфибия».

— Каково было играть вам в «Месте встречи» с Высоцким — он своим авторитетом давил?

— Для меня, как и для миллионов человек, Высоцкий — это наше все, но сейчас выросло новое поколение, и я был потрясен, когда при упоминании о Владимире Семеновиче хорошо образованная 18-летняя девушка спросила меня: «А кто это?»

— Каким вам запомнился Высоцкий?

— Высоцкий был очень важный. Он очень любил шмотки. Помню на съемках в Одессе, когда приехала Марина Влади, я спросил у Высоцкого: «Володя, вы не знаете, кто эта толстая тетка? Чего она здесь ходит, меня раздражает?» Я помню, как его это задело. На съемках фильма он вел себя, как дорогой гость. Такой весь переполненный собственной значимостью, он постоянно что-то из себя изображал. Высоцкий был очень мной недоволен и все время высокомерно осаживал.

Тем, что сыграл Кирпича таким, что его запомнили зрители, я благодарен Владимиру Конкину. Он к тому времени уже снялся в фильме «Как закалялась сталь» и был безумно популярен. Ну а Высоцкий все время с короной ходил. Когда одесские бандиты привезли ему какие-то ящики шампанского, сказал им: «Идите вы все, не хочу с вами общаться!» И вся их пылкая любовь перебросилась на Конкина — в мае они привозили нам непонятно откуда черешню, вина лились рекой.

Перед съемкой той самой сцены я очень нервничал, как-то не по себе было. Высоцкий меня подавлял, и Вова сказал: «Пойдем шампанского попьем». Приговорили бутылку, и благодаря Конкину меня отпустило. Вова рассказал мне историю про вайнеровского дантиста и валютчика Зубакина. Прототип этого персонажа жил в Петербурге и прославился тем, что, когда его любимую собаку побили на улице, поставил ей золотые зубы. Все было мягко: я относился к нему доброжелательно, он ко мне так же, и я стал «сепелявить». Люблю, знаете ли, гротеск — ничего выше нет, когда комедия из комедий. Говорухин это сначала не воспринял: «Нет, так не надо». Я: «Почему? Скажете начальству, что взяли артиста, который в жизни так разговаривает». В результате все это прошло, а потом выстрелило.

Я лично видел, как Станислав эту ленту сдавал. Ведь почему назвали ее «Место встречи изменить нельзя», а не «Эра милосердия», как изначально было у Вайнеров? Это же все они: «Мы снимаем свое название с титров, не хотим, мы такое говно не писали!» Поставили какие-то псевдонимы, но когда руководителю советского телевидения Лапину министр внутренних дел Щелоков сказал: «Потрясающая картина, гениальное кино!» — тут же Вайнеры свою фамилию вернули, а спустя годы, встречаясь уже с Ельциным, хвастались: «Мы авторы, мы авторы!» Лучше этого фильма по их книгам так ничего и не сняли.

— Правда, что однажды вы подрались с Леоновым?

— Мы снимались тогда у Рязанова, в картине «О бедном гусаре...» Там есть сцена, когда я забираю его из тюрьмы, а он на меня налетает: «Сатрапы!..» Ну не могу же я руками хватать человека, если знаю, что его освобожу. Грудью, короче, Леонова тесню, а он шипит: «Ну ты давай, больше напри».

Между тем Рязанов командует: «Еще дубль!» - «Что делать? — думаю. — Я все-таки офицер». Ну и решил взять партнера рукой за грудки, чтобы он до лица не дотронулся, пока мы беседуем. Леонов опять: «Сатрапы, сатрапы!» — и на меня кидается. Я беру его за ворот, и тут он как закричит: «А! А! Ой-ой-ой! А! А!» Просто на груди у него была густая растительность, и я вырвал один волосочек. Леонов надулся: «Работать с Садальским не буду». — «Это я с ним не буду», — парирую. Он: «Пусть просит прощения». Я: «И не подумаю». — «Пускай извинится». — «Не на того напал».

Уперлись оба, и Рязанов сказал, что, если я не повинюсь, со мной расстанется: дескать, таких, как Евгений Павлович, следует уважать. «Все равно не буду», — талдычу свое. В общем, дошло до предела, и тогда меня подозвала Нина Григорьевна Скуйбина — муза Рязанова, фантастический человек, царствие ей небесное. При ней сняты лучшие его картины! Что интересно, когда у нее с Рязановым случился роман, ее муж болел: из-за неподвижности суставов не мог двигаться. Нина за ним ухаживала, оставалась со Скуйбиным до последнего и, пока он был жив, к Эльдару Александровичу не ушла. Грандиозная женщина! Она сказала мне: «Стась, ты знаешь, как мне с Эликом тяжело. Вот он после съемок приходит и, не помыв ноги, так с грязными и ложится, ну как это терпеть? Но он художник. Не сердись на него, Стасик, извинись ради картины». Я кое-как выдавил: «Простите меня!», но Леонов бурчал все равно: «Ненавижу, ненавижу, ненавижу».

И вот последнее озвучивание. Натерпелся с этим фильмом Рязанов: его резали, кромсали, и все время надо было что-то переозвучивать... Из студии нас общей машиной должны были развозить по домам: сначала Леонова, потом меня. Стоим, ждем. Я о нем думаю: «Боже мой, какое чудовище!», а он, очевидно, тоже: «Какая все-таки тварь этот Садальский». Но Леонов все-таки был мудрым. «А знаешь, как писают фашисты?» — спросил вдруг. — «Нет». Не долго думая, давай рисовать на снегу свастику. Я загорелся: «А коммунисты как?» — «Проще». Пятиконечные звезды мы уже рисовали вместе.

 От моей обиды мгновенно ничего не осталось. Леонов был мудрый человек. На всю жизнь осталось ощущение, что он гораздо умнее меня... Очень я его полюбил... Вот -журналисты часто спрашивают, верю ли я в Бога. Так вот отвечаю, я верю в хороших людей, и поэтому в любом храме чувствую себя хорошо - буддистский он, католический, или православный. Хорошо там, где нас встречают добрые, светлые люди.

Cпустя годы мы с Евгением Палычем на вручении какой-то премии встретились — он уже после операции был. Мы выходили на сцену поздравлять футболистов, а потом выпили с ним коньячку, и он произнес: «Боже, какие мы дураки были!» Я: «Почему были?» Он в шутку нахмурился: «Опять?»

— Какой из последних российских фильмов вам понравился?

— Я российское кино не люблю, потому что понимаю, как там все делается. Очень здорово об этом одна проститутка сказала: «Все побыстрее и задаром». Режиссерского кино уже нет, есть только продюсерское, которые диктуют: «Нет, это плохо, а это наверняка есть». Мне в кино откровенно скучно, другое дело — Его Величество Театр. Выходя на сцену, я всякий раз понимаю: «Ни фига, публика не дура! Пусть тяжелая, капризная, но умнейшая». На сцене нельзя врать — это всегда видно! Некоторые думают: «Вот сейчас обману, получу это, это и то, а дальше буду говорить правду». Дудки: вранье затягивает!

— Правда, что однажды во время спектакля вас обокрали?

— Мы с Колей Богдановым играли спектакль «Семейная комедия» и человек пришел с черешней, встречает со служебного входа и говорит: «Это последняя черешня, это вам». Я говорю: «А кто вы?» Он говорит: «Меня власти к вам приставили, мэр Севастополя приставил, вам что нужно, я воду принесу, вот черешня последняя». Входим в театр, через служебный вход, он говорит: «Дайте ключи от гримерок». Взял наши ключи, открыл наши гримерки, говорит: «Сейчас я еще за водой схожу». В это время сделал вторые ключи и во время спектакля нас обчистил. Я ему аплодирую. Браво!

Азар Мехтиев

 

 

 

Яндекс.Метрика