навигатор

Творчество моих друзей

Владимира Спивакова называют Элвисом Пресли классической музыки. Его гастрольная жизнь расписана на несколько лет вперед. Вот уже 30 лет он успешно руководит созданным им оркестром «Виртуозы Москвы», а также Национальным филармоническим оркестром России созданным в 2003 году.

— Владимир Теодорович, когда вы были ребенком, каким вы представляли свое будущее?

—Я хотел быть военно-морским инженером. Мне нравилось море, нравились военная форма и романтика.

— Кто были ваши родители, и как вы пришли в музыку?

— Моя мать Елена Вайнтрауб была пианисткой. Отец Теодор Спиваков, инженер-технолог и врач-диетолог. Свое детство я провел в коммуналке, в очень маленькой комнате. Но, несмотря на трудное время, меня отдали учиться в музыкальную школу по классу виолончели. Я был маленького роста, и было трудно играть на этом инструменте. Поэтому родители, видя мой интерес к музыке, уступили моей просьбе играть на скрипке. Правда, педагоги считали меня бездарным. А мама все же верила, что я способный мальчик. Надо слушать маму: она всегда все лучше всех знает. Чтобы не поколебать мамину веру мне приходилось много заниматься. Для меня Петербург до сих пор самый родной город. В нем пережила блокаду мама, в нем вырос я, состоялся как музыкант. А уже потом окончил Московскую консерваторию по классу скрипки.

— Владимир Теодорович, как вы относитесь к тому, что многие идут на ваши концерты потому, что это считается престижным?

— Греха в том нет. Сначала приходят, потому что престижно. Потом человек чувствует, что классическая музыка его затронула, волнует. И он начинает ходить на такие концерты регулярно. Затем задумывается о том, что его дети должны приобщаться к академической музыке. Если б я мог влиять на цену билетов, то проводил бы бесплатные концерты. Но музыканты, должны получать деньги, чтобы содержать свои семьи. Каждый год для интеллигенции, которая не может купить билеты, мы с моим оркестром даем бесплатные утренние репетиции. На них особенная атмосфера. Я чувствую человеческое единение, которое не в богатстве, а в духовном родстве.

— Быть музыкантом для вас — это призвание или выбор?

— Призвание. Хотя меня к нему очень сильно подталкивали: сначала родители, потом мой преподаватель Юрий Исаевич Янкелевич. Он очень нервничал при мысли, что я могу оставить занятия музыкой, оттого что у меня было много других разных интересов. Я серьезно занимался живописью. Руководитель БДТ Георгий Александрович Товстоногов находил у меня задатки театрального режиссера и актера. А еще был бокс, благодаря которому я до сих пор сохранил спортивную форму.

— Вы увлекались живописью, музыкой, а зачем вам еще был нужен бокс?

— Толчком к этому послужило желание постоять за себя: когда мы учились в ленинградской школе-десятилетке, нас, еврейских мальчишек, постоянно лупила компания хулиганов, собиравшаяся обычно на углу возле школы. Скрипки разбивались в щепки. Естественно, в один прекрасный день мне это надоело. И сказал себе: «Нет, так не пойдет!» И стал заниматься боксом. Через три месяца, когда мы снова лицом к лицу столкнулись с вражеской компанией, я аккуратно положил свою скрипочку на землю и первый раз в жизни ответил, наконец, так, как следовало. Мне было лет шестнадцать, и до девятнадцати я дрался на ринге. Вначале в Ленинграде, затем в Москве в Лужниках.

— Вы же музыкант, пальцы не боялись повредить?

— Кисти рук бинтуют, за исключением двух пальцев, больших, их просто не рекомендуется отставлять. Позже о моих занятиях боксом узнали мама и мой учитель профессор Юрий Исаевич Янкелевич. Он, естественно, этого не одобрил, особенно после того, как я несколько раз приходил в класс с подбитым глазом. Из-за чего в музыкальной школе подозревали, что я крепко выпиваю по ночам.

— А во взрослой жизни навыки боксирования пригодились?

— Да, и не раз. Например, как-то в Париже после концерта с оркестром Петербургской филармонии мы вместе с дирижером Юрием Темиркановым отправились в гости к Ростроповичу, была христианская Пасха. Засиделись допоздна, Юра уехал к себе в гостиницу, а Слава в одном жилете пошел нас с женой провожать. Мы жили в гостинице «Рафаэль» в самом центре Парижа. Не дойдя до нашей гостиницы, Слава сказал: «Старики, мне холодно, боюсь простудиться». Мы попрощались, он ушел, и вдруг мы с женой оказались в окружении «троицы» — одного негра и двух арабов. Прозвучало банальное: «Жизнь или кошелек!» Тут же началась драка, я упал, били ногами, но все же поднялся и обнаружил, что не зря занимался боксом: приемы, реакция остались. Сопротивление было очень достойное, и после того, как один бандит пропустил сильный удар, они поняли, что со мной им не справиться, и убежали. Мы добрели до гостиницы, там я умылся, и после, кажется, восьмой сигареты жена сказала: «Я тобой горжусь».

— Помню, газеты писали, что вы дали отпор хулиганам, в самолете.

— Да. Мы тогда с оркестром перелетали из Буэнос-Айреса в Рио-де-Жанейро, самолет еще не взлетел. Я обратил внимание на женщину, сидевшую впереди меня и кормившую грудного ребенка. И тут в салон ввалилась подгулявшая компания французов, один из которых тут же принялся сгонять в чрезвычайно грубой форме с законного места мирно сидевшего в кресле пассажира. При этом он еще все время валился на женщину с ребенком. А когда я вижу детей в опасности, у меня все внутри переворачивается.

Дальше последовательность действий была такой: сначала я швырнул в хулигана букет цветов, который держал в руках, и потребовал немедленно угомониться. Аргумент не подействовал. Пришлось ему, как следует врезать. А надо заметить, что малый он был здоровенный, и когда начал подниматься во весь рост, глядя на меня бычьими глазами, я отчетливо понял: если даст сдачи — мне несдобровать. Выхода не было: врезал ему еще раз. Когда же противник предпринял попытку ответить, мои совершенно обалдевшие музыканты, увидев шефа в таком положении, схватили француза сзади и буквально повисли на нем. Вылет задержали, прибыла полиция, пять человек с трудом вывели упирающегося детину. Когда же мы, наконец, с сорокаминутным опозданием приземлились в Рио-де-Жанейро, нас там уже встречала толпа журналистов: оказывается, туда дошел слух, что кто-то хотел угнать самолет.

— Многие считают вас баловнем судьбы…

— Каждый человек время от времени смотрит на себя со стороны. Я тоже это иногда делаю. Однажды наткнулся на эссе Василия Кандинского. Там говорится о том, что нас окружают холмы, покрытые цветами и травой. И пролегают между ними тропинки, по которым идет человек в темной одежде до пят. На веревке у него висит барабан, он в него бьет. Иногда человек бежит, а то вдруг останавливается, но продолжает бить в барабан, и тогда он напоминает зайчика, которого мы все так любим. Иногда от изнеможения падает и остается недвижим, а потом опять вскакивает и снова бьет в барабан: раз-два, раз-два! Это взгляд художника, взгляд сверху. И я часто себе напоминал человека, идущего по холмам. А холмы — это жизнь, в которой не только успехи, но и неудачи.

— Вы много гастролируете. Откуда берутся силы?

— Иногда стоишь на сцене после 14-часового перелета и думаешь, что ты — в центре картины Айвазовского «Девятый вал». Я думаю: если не можешь изменить обстоятельства, измени свое отношение к ним. Пока мне это удается. Что касается вашего вопроса, то я живу энергией публики.

— Вам одинаково приятно, когда вас благодарят именитые люди и обычные слушатели?

— Мне дорого внимание всех моих слушателей. Я приведу два примера, которые мне очень запомнились. В Ленинграде оркестр исполнял «Реквием» Ахматовой и после концерта ко мне подошел ее сын, философ Лев Гумилев. Он сказал: «Вы знаете, Володя, я получил от вашего концерта колоссальное наслаждение. Так замечательно, что вы использовали музыку Шостаковича и Баха, композиторов, которых мама больше всех любила». Знаете, когда человек произносит слово «мама», и ты представляешь Ахматову… слов найти невозможно!

Второй случай произошел, когда мы остановились на пристани маленького волжского городка, и я пошел в местный музей посмотреть картины. На обратном пути я проходил вдоль лотков с рыбой, фруктами… И одна женщина обратилась ко мне: «Владимир, возьмите моих слив». Я спросил: «Сколько стоят ваши сливы?» А она в ответ: «Возьмите просто так». А вслед за ней и другие продавцы: «Возьмите мои яблоки, мою воблу…» Мне некуда было все это брать, так они мне дали деревянный поднос и сказали: «Это для нас — память». Такое внимание дорого стоит. Удивительное, ни с чем не сравнимое общение человеческих душ!

— Слава — это приятно или обременительно?

— С одной стороны — приятно. Твое имя известно, с его помощью можно многого добиться. Принести пользу людям. С другой — это довольно тяжелый труд. Например, после концерта, когда ноги подламываются от усталости, приходится часами стоять, подписывая программки, выслушивая просьбы, отвечать на поздравления. Но бывают и курьезы. Как-то раз я летел в Грецию эконом-классом, и минут через двадцать после взлета, когда я уже подружился со всем салоном, всем раздал автографы, причем расписываться приходилось и на авиабилетах, и на паспортах, появился командир корабля и перевел меня в первый класс. Было очень неловко.

— Это правда, что вы не расстаетесь со своей скрипкой работы Страдивари?

— Да. В ней есть какая-то мистика. Сейчас наука может провести диагностику любого инструмента. Но создать что-то подобное не могут до сих пор. Потому что скрипка — это продукт не только технических соединений, это продукт Духа. Она для меня живое существо. Поэтому с ней все время надо общаться, она не прощает бездельников. До меня на скрипке Страдивали лет пятьдесят никто не играл, поэтому мне было тяжело ее «приручить». Она звучала не так, как надо, не была созвучна мне. А звук, он не только в скрипке, но еще и в душе человеческой.

— На прощание, вспомните необычную историю.

— Несколько лет назад меня наградили французским орденом Офицера Искусств и Изящной Словесности. И вот однажды в Париже случилось наводнение, а я должен был улететь в Испанию, где у меня был концерт. Из-за погоды я опоздал в аэропорт. Когда я в аэропорту стал просить, чтобы меня посадили на любой рейс, так как я должен играть для испанского короля, мне ответили, что я 26-й в листе ожидания. И вдруг служащий аэропорта увидел офицерскую бутоньерку, которую жена случайно оставила на лацкане моего костюма. «Вы офицер?» — «Да». — «Кто вы?» — «Я — русский артист». — «Ждите здесь». И когда объявили о свободных местах, первым в списке был я, потому что награжден французским орденом.

Азар Мехтиев

 

Яндекс.Метрика