навигатор

Творчество моих друзей

В доме артиста Дмитрия Хворостовского всегда звучала хорошая музыка. Так как его отец, инженер-химик по специальности, собрал огромную коллекцию записей звезд мировой оперной сцены, сам прекрасно пел и музицировал на фортепиано. Окончив Красноярское педагогическое училище имени А.М. Горького, затем Красноярский институт искусств Дмитрий Хворостовский с 1985 по 1990 год был солистом Красноярского государственного театра оперы и балета.

В 1987 году он стал лауреатом 1-й премии на Всесоюзном конкурсе певцов имени М.И. Глинки, а через год был удостоен Гран-при на Международном конкурсе певцов в Тулузе (Франция). В 1989 году Дмитрий Хворостовский победил на телевизионном конкурсе Би-би-си «Певец мира» в Кардиффе (Великобритания), завоевав единственный приз и титул «Лучший голос». И продолжил профессиональную карьеру на Западе, дебютировав в Nice Opera в «Пиковой даме» П.И. Чайковского.

— У вас огромное количество поклонников по всему миру. Как вам удалось завоевать их сердца?

— Мои родители и природа наделили меня абсолютно уникальным по своим возможностям и гибкости голосом. За время своей зарубежной карьеры я еще больше развил его. Некоторым моим поклонницам, наверное, нравятся мои внешние данные. Я не толстый, как Паваротти, динамично двигаюсь по сцене. Я неплохой актер. Этот набор качеств и позволяет мне в какой-то мере быть любимым публикой.

— Вы производите впечатление человека физически очень сильного.

— Я постоянно занимаюсь спортом. Бегаю, поднимаю тяжести. От этого фигура высыхает. В принципе мне худому лучше живется: тяжелому человеку пробегать по нескольку километров за тренировку нелегко. В тренажерные залы не хожу, не люблю, когда рядом чьи-то потные тела. Физические упражнения — это дело интимное. Делаю гимнастику. Тем более что при моих постоянных переездах это самый удобный способ. Не позволяю себе спиртного. Раньше, как истинный русский, я любил водку, но, если певец хочет достичь максимума своих возможностей, он не должен этим увлекаться. И еще в последнее время меньше стал есть, а раньше объедался.

При моей профессии держать себя в форме просто необходимо. Когда я снимался в «Дон Жуане», все трюки, прыжки, броски, падения делал без дублера. Только в финале не стал бросаться в пламя, для этого пригласили каскадера. Случилось так, что в первый же день съемок я должен был спрыгнуть с постамента на высоких каблуках. Ушиб ногу, в стопе была трещина. В результате коленный сустав другой ноги распух из-за того, что я переносил вес. Хромал уже на обе ноги. Дон Жуан, тоже мне! Пришлось изменить весь пластический рисунок роли. Впервые я почувствовал, как важно владеть элементарными азами передвижения с болью, тем, с чем постоянно сталкиваются спортсмены и артисты балета. Режиссеры, видя мои физические данные, всегда придумывают мне по роли прыжки, кульбиты, сальто и так далее.

— А как же распространенное мнение о том, что хорошего оперного певца должно быть много, что голос надо кормить?

— Полная ахинея! Просто так получается, что большие, полные от природы люди обладают сильными голосами. Хотя я знаю и множество небольших, но физически крепких людей, которые прекрасно поют.

— Ваша ранняя седина — природная особенность, как и голос?

— Это у меня от мамы, она рано поседела. Я пытался закрасить седину в фильме. Получилась сине-фиолетовая голова. Когда меня после травмы срочно везли в госпиталь с подбитой ногой как есть, в гриме, костюме и с синей головой, то случайные прохожие смотрели на меня как на идиота. Я выглядел как Киса Воробьянинов.

— Какая одежда вам нравится больше?

— Внешний вид исполнителя сегодня играет очень важную роль, ничуть не меньше, чем его голос. Поэтому деловой стиль я предпочитаю только по необходимости. Затянутый галстуком ворот страшно неудобен. Фрак для меня это спецодежда. Я предпочитаю более спортивный стиль. В моей динамичной жизни нужна одежда не мнущаяся, удобная. На репетициях нужно бегать, прыгать, валяться и не думать ни о чем.

— Вам не кажется, что опера сейчас становится коммерческим искусством?

— Это так, но без этого нельзя. Современные оперные постановки требуют огромных затрат, в том числе и финансовых. И я не вижу в этом ничего плохого. Коммерческое искусство привлекает много публики с разными вкусами. В залах оперных театров даже в XVIII веке всегда было гораздо больше мест, чем в залах драматических театров. По-моему, опера в последнее время стала более доступной: покупаешь DVD с записью оперного спектакля, и в твоем распоряжении интересная постановка с хорошим дирижером и певцами, можно смотреть ее, когда захочется.

— Меняются ли ваши взгляды и вкусы с течением времени?

— Да меняются. Достоевский говорил: «Безнравственно не менять своих убеждений». Я много работаю, встречаюсь с разными людьми, не только с музыкантами. С годами приобретаешь опыт. Качественно растешь не только как музыкант, но и как личность. Поэтому трудно даже сравнить меня сегодняшнего со мной десятилетней давности. За эти годы я сумел многое сделать. И сейчас моя жизнь стала гораздо интереснее.

— Когда вам предложили контракт за границей, как ваши родители отнеслись к этому?

— Я уже с трех-пяти лет слушал пластинки Шаляпина, Неждановой, Карузо, Марио Ланца, Бергонци, Лисициана. Мои родители, отец главным образом, увлекались пением. Они поняли, что меня ждет большое будущее, гораздо раньше меня. Поэтому ничего сногсшибательного в моем отъезде для них не было. Мне везло. Я победил на Всероссийском конкурсе, на конкурсе имени Глинки, на двух международных конкурсах — и понеслось!

— Живя в Лондоне, вы приобрели какие-нибудь типично британские привычки?

— Я терпеть их не могу. В особенности — постоянные чаепития. На каждое тамошнее действие у меня есть противодействие. Я стремился оставаться русским человеком. Мне нравится Нью-Йорк. С американцами легко, но я быстро устаю от их ограниченности и пионерского оптимизма. Они напоминают мне китайский кинематограф и советские фильмы 40-50-х годов.

— Вы — суеверный человек?

— Нет. Плюю через плечо только в шутку. Иногда крещу себе лоб, когда мне сильно страшно перед выходом на сцену.

— Вы повторили судьбу Золушки в мужском обличье, выступая на лучших мировых сценах.

— Когда вспоминаю свою жизнь в Красноярске, мне кажется, что это было не со мной, а с кем-то другим. Будто я в книжке прочитал про этого человека, настолько все далеко. Многие люди, знавшие меня раньше, пытаются и сейчас общаться со мной «тамошним». А я иногда и не помню их. Наверное, многие обижаются.

— Правда, что вы мечтаете о боксерской груше?

— Мне бы хотелось вымещать свое плохое настроение не на близких людях, а на бездушном предмете. Я очень противный дома. Характер у меня мнительный, раздражительный. Волнение перед концертом превращает меня в чудовище. Боишься, дрожишь, не спишь. Постоянно ворчу. Все знают, что лучше меня не трогать в дни перед ответственными выступлениями. А так как они у меня практически каждый второй или третий день, то жить со мной очень нелегко. Чтобы меня выдержать, нужно иметь космическое терпение. Но моя жена Флоранс никогда в жизни не говорила, что ей тяжело. У нее очень позитивное восприятие жизни, что излечивает мою хандру. И потом, у меня есть совершенно чудесное «лекарство» - сын Максим. Только увидишь его смеющееся лицо, сразу жизнь кажется лучше.

— Говорят у вашей жены хороший голос.

— Да. Иногда она поет со мной в концерте.

— Ваша жена — итальянка?

— Флоранс родилась в Женеве, мама у нее итальянка, а отец — француз. Мы в семье зовем ее на русский лад — Флоша. Познакомились мы в Женевской опере, где я пел своего первого «Дон Жуана». Вначале мы общались на итальянском, потому что жена не говорила по-английски, потом выучила его. А теперь овладела и русским, причем настолько великолепно, что я снимаю перед ней шляпу. Флоранс — пианистка, но в последние годы стала заниматься пением. Хотя насчет карьеры жены сомневаюсь. В семье певцов, как правило, кто-то должен замолчать.

— Дети бывают на ваших концертах?

— Старшие дети от первого брака живут в Лондоне со своей матерью. Иногда приходят ко мне на репетицию. Пока бывшая жена не отпускает Данилу и Сашу ко мне на спектакли, мотивируя это тем, что они еще маленькие. А Максим, наш с Флоранс сын, несмотря на юный возраст, где только не бывал с нами.

— Есть анекдот. Оперный певец занимается любовью с женщиной. Вдруг звонит телефон. После разговора мужчина бросает даме одежду на кровать: «Срочно собирайся и уезжай! У меня через месяц «Травиата»!»

— Месяц — это преувеличение. Но пение как спорт. Есть определенные правила. Певец, как и спортсмен, переносит физические и прежде всего эмоциональные нагрузки. Поэтому на концерте нужно быть в оптимальной физической форме. С другой стороны, сексуальная жизнь очень важна и влияет на эту самую физическую форму.

— Кроме классической музыки у вас есть какие-то музыкальные пристрастия?

— Для меня прослушивание музыки — это большая эмоциональная работа. Потому я слушаю только то, что хочу слушать. Для меня музыка — это сокровище, драгоценность. Современные музыкальные направления в этой связи меня не интересуют.

— Сейчас говорят, что молодежь ничем не интересуется, как вы считаете, она стала глупее?

— Нет. Просто мозги людей стали более узконаправленными исключительно на ту информацию, которая нужна им в работе. А все то, что находится за пределами их служебной необходимости, повергает их в полное уныние и растерянность из-за незнания предмета. Мне кажется в ХIХ веке, в середине ХХ века люди были более гармоничны. Сейчас главным в жизни становится карьера, а значит, человек стоит перед необходимостью с максимальной рациональностью использовать свое время для достижения этой цели. Поэтому ныне классическая музыка, искусство в целом очень часто оказывается вынесено за пределы потребностей и даже просто интересов людей.

—Где-то прочитал, что женщины в зале от пения оперных исполнителей испытывают оргазм. Как вы это прокомментируете?

— Это физически объяснимое явление. Высокие мужские голоса имеют сильное действие на нервные окончания у женщин. И слушательницы способны настолько возбудиться, что переживают чувство оргазма. Мой голос — баритон стоит между басом и тенором. Однако с верхними нотами у меня проблем нет. Я часто вставляю их в нужные и ненужные места. Тем самым играю с огнем. Хотя трусики, слава богу, в меня еще никто не бросал. Максимум на что способны мои поклонницы это прорваться в гримерку.

— Должно быть, вам бесконечно досаждают поклонницы? Просят автографы, просят сфотографироваться на память.

— Никто и никогда мне этим не досаждает. Если человек просит автограф, то это, как правило, идет из глубины души, от сердца. Почему я должен считать, что мне досаждают? Наоборот, это знаки уважения, любви. Как мне к этому относиться, как только не с ответным чувством искренней симпатии?

Азар Мехтиев

 

 

Яндекс.Метрика