• Главная
  • Творчество моих друзей
  • Творчество Веры Стремковской

Звучание Рождества

С наступлением серых декабрьских дней и холодных вечеров он появляется в подземном переходе, всегда на одном и том же месте.
    Если там уже сидит кто - то из нищих, то он уходит дальше,  искать себе пространство под сводами гулких бетонных арок, где можно  спрятаться, натянув на голову капюшон защитного цвета куртки, и перебирать озябшими пальцами режущие струны гитары.
    А рядом непременно горящая свеча в плоской и широкой металлической банке.
    Капли дождя не достают. Только монотонное шлепанье шагов прохожих.     И дребезжание струны....
    Он склонился к гитаре, словно уходит с головой в это действо, затягиваясь то ли тоской, то ли грустью прохожих, которые скользят плавно, как в кино, мимо его сознания, погруженного  в глубину цепких и вибрирующих звуков.
    А  недалеко от него  стеклянный куб с голой  женщиной, которая сидит на стуле, одетая лишь в зеленого цвета туфли на высоком каблуке.
    Женщина играет роль, ей все равно. Но семьи с детьми неожиданно   стали протестовать. Поэтому ее заставили одеть нижнее белье.
    Автор - голландский художник, возмущается в телекамеру. Это испортило его идею.
    Однако,  праздник. И вот рождественский концерт в Васа-кирхе.
Васа - знаменитый шведский король - реформатор.
    Кирха его имени самая большая в городе.
    Концерт дают городские полицейские. Хор. Оркестр. Солисты.
Вход свободный.
    Место для парковки нашли с трудом.
    У входа «шопка» с фигурками овечек, Марии с Иосифом. Иисус в люльке ответствует. Рождество еще не наступило.
    Деревянные лавки покрыты красными мягкими подушками.
    Передние ряды  начали заполняться уже за час до начала.
    А люди все прибывают, и прибывают. Семьи полицейских, их друзья, родственники, и просто горожане.
    С высокого потолка свисают длинные люстры с множеством ламп.
    В апсиде фигура Иисуса, распростершего руки.
    Голубые, оранжевые, красные, и желтые тона создают гармоничный фон.
    К назначенному времени в алтарь вошли, и выстроились в две шеренги полицейские в черных форменных пиджаках с золотистыми пуговицами, в торжественно белых рубашках.
    Оркестр духовых инструментов расположился немного в стороне.
    По краям две нарядные елки с огоньками.
    Дирижер взмахнул палочкой...
    Господь распахнул руки, и в его объятиях пел хор полицейских : We are the world, we are the people... мы дети, мы мир,  М. Джексона.
    Почти две тысячи человек с восхищением, и восторгом слушали, и подпевали.
    Я пыталась соотнести этот образ поющих стражей порядка с теми,  которые в другом декабре разгоняли дубинками людей на минских площадях.
    Но вот на подиуме для пастыря появилась женщина - священник.
    Четко и монотонно, без эмоций, и без выражения, не поднимая головы от листа она прочла :  Мария родила ребенка, и укрыла его тряпками в яслях. Так делают бедные, или те, кто убегает от войны. Мы должны всегда помнить о маленьких детях, заботиться, чтобы они не испытывали страданий и голода...
    Развивая тему беженцев, вспомнила про утонувшего мальчика, и про полицейского, который нес его на руках.
    Пожелала всем хорошего Рождества, напомнив, что многих полицейских уже нет с нами в этом году, многие пришли первый раз, -  и удалилась.
    Это не было похоже на проповедь. Скорее новогоднее обращение к присутствующим.
    Во время исполнения церковного гимна, в проходе между рядами  возникли фигуры молчаливых полицейских, и я на миг испугалась, когда один из них остановился прямо напротив нас, и протянул коричневую треугольную кожаную сумку с двумя ручками.
    Седовласые отцы семейства полезли в карманы за кошельками, сумки пошли по рядам.
    Полицейский стоял, скрестив руки за спиной, и, глядя как бы насквозь,  улыбался, вызывая во мне внутреннее содрогание.
    Елки светились огоньками. Пахло дорогими  духами.
    О, святая ночь, -  пел хор после короткого доклада шефа о том, что выросла преступность, и стало опаснее в мире, и в городе, но долг полицейских -  спасать жизни людей, в этом их миссия.
    А для тех, кому нравятся рапсодии в роке, - пожалуйста, в самой большой крытой арене города известный пианист показывает класс.
    Мы сидим на пластиковых стульях, в партере.
    Публика - клиенты ведущего банка, по приглашению того же банка, заплатившие за концерт внушительную сумму со скидкой, пришли в концертных нарядах, благоухая дорогим парфюмом, и поблескивая лакированной обувью.
    Впереди нас несколько столиков для тех, кто смог оплатить не только концерт, но и закуски с выпивкой.
    Не привыкший себе отказывать ни в чем любитель жизни с компанией,   заказали вино и пиво, салфетки с бутербродами, и под высоко возносимые пассажи пианиста, позвякивали стеклом, делая такие лица, словно вся эта камарилья с оркестром и  исполнителями затеяны только для них.
    Фужеры звенят, руки взмывают вверх, свечки над столом мигают, салфетки хрустят...
    В это время длинноволосый дирижер появился на сцене, подпрыгивая, и широко расставляя в прыжке ноги, почти в шпагате.
    Пианист прогремел стаккато, луч света заметался по рядам, люди захлопали.
    Певица без признаков голоса, но в красивом платье пустилась в долгие рассуждения в микрофон, поправляя что-то  сзади, в области лифа.
    К этому действу подключился дирижер,  подтягивая, и поправляя ей что-то за спинной, что именно, не показали.
    Певица с трудом запела арию, которую обычно поет Паваротти, толстяк раскачивался на стуле, и вдруг загрустил, уронив пьяную голову на руки, а потом стал подпевать, высоко поднимая бокал, о том, что наступил новый год, и все такое.
    Во втором отделении, как раз под рапсодию Листа, в зал вошли трое парней, в дутых куртках, в кедах красного цвета, и с немытыми головами.
    Они расположились прямо в проходе, отодвинув  три стула. Так и сидели в куртках, не понимая куда пришли, очевидно ожидали тяжелый рок, а попали на классику.
    Пианист заиграл Рахманинова, второй концерт, жена сына толстяка - тростиночка, назовем ее так, единственная во всем зале поднялась над своим стулом, и стала танцевать,  извиваясь всем телом, как  шнурок.
    Когда она, устав, уселась на место, на сцену вышла темнокожая певица, раскинув руки, и не попала в тональность,  закричала открытым звуком в микрофон.     Толстяк с сыном играя, устроили борьбу, стали бить друг друга по рукам, сжимали кулаки, и делали стойку как в боксе.
    Молодые люди в дутых куртках постепенно придвигали стулья поближе к компании.
    Звучала венгерская рапсодия, и  толстяк пустился в пляс,  не вставая со стула.
    Взмывали пассажи скрипки, в размахе разлетались тарелки ударника, порхали над роялем  руки пианиста, толстяк стучал по столу, и призывал всю компанию присоединиться.
    Молодые люди  в дутых куртках придвинулись еще ближе, и сидели уже вплотную, за одним столом.
    Под песню Фреди Меркури включилась жена толстяка, похожая на него как две капли воды, она дирижировала, и снимала ноты.  А потом подняла руки вверх, и стала порывисто аплодировать, с выражением пропевая окончание песни.
    Сопровождая пассажи пианиста звоном бутылок из под пива о стаканы, сын толстяка проверив пустая ли бутылка, стал подсвистывать в горлышко.
    Арпеджио  перешло в марш.
    Восхищенная публика хлопала в такт.
    В какой то момент сын толстяка поймал в фотообъектив телефона  ногу певицы на высоком каблуке, и показывал удачный кадр папе.
    Компания а дутых куртках, поняв,  что бутылки уже пусты,  как то разом снялась, и упорхнула стайкой беспокойных птиц.
    We are the world, we are the people...
    И вот уже промозглые темные рукава подземных  переходов понесли разгоряченную публику по домам, мимо голой женщины в кубе, под меланхолические мелодии уличного гитариста, туда, где струится теплый свет рождественских елок, обещая покой, тепло и уют.

Вера СТРЕМКОВСКАЯ


Печать

Яндекс.Метрика